«Я желал бы, чтобы будущая республика была жирондистской, а не якобинской» — эти слова Ламартина прямо указывают на его отношение к участникам революции. Недаром многие историки упрекали его в том, что «История» носит субъективный характер, что он сочувственно относится к жирондистам и даже к Робеспьеру, во многом идеализирует их, при этом не скрывая своей ненависти к якобинцам. Именно поэтому спустя пятнадцать лет, переиздавая свой труд, Ламартин сопроводил текст послесловием, в котором попытался объясниться перед читателями. И читать это так же интересно, как и саму «Историю».

«Я намерен писать историю небольшого числа людей, которые были поставлены волею Провидения в центре величайшей драмы Нового времени; люди эти соединяли в себе идеи, страсти, ошибки, добродетели целой эпохи.
Никогда, быть может, столько трагических ошибок не совершалось в такое короткое время: за слабостями тут же следовали ошибки, за ошибками — преступления, за преступлениями — казни. Никогда еще нравственный закон не получал более блистательного подтверждения и мстил за себя с большею жестокостью…
Беспристрастие истории не похоже на беспристрастие зеркала, дело которого только отражать предметы; это беспристрастие судьи, который видит, слушает и решает. Рассказ, оживленный воображением, обдуманный и проверенный разумом, — вот история, как ее понимали древние; образчик такой истории намерен представить и я».

Текст печатается с некоторыми сокращениями
и в новой редакции по изданию
ЖИРОНДИСТЫ
ИСТОРИКО-ПРАГМАТИЧЕСКОЕ ИЗСЛЕДОВАНИIЕ
В ЧЕТЫРЕХЪ ТОМАХЪ
С.-ПЕТЕРБУРГЪ
1911