Альпина. Проза — Knigausa Bookstore: Russian Books

Центр тяжести: роман

Tue, 04 Jun 2024 15:28:10 +0000

Дебютный роман Алексея Поляринова, писателя, переводчика Д. Ф. Уоллеса, специалиста по американскому постмодернизму. Это роман об актуальном — о развитии IT-технологий и непредсказуемых последствиях этого, о современном искусстве и противостоянии человека и системы. Его герои выросли в 90‑е. Книга открывается повестью, написанной от лица мальчика Петро: первая дружба и симпатия, проблемы в школе, детективная история с поисками таинственного озера, — органичной частью повествования становятся волшебные сказки его матери. Однако затем вступают новые рассказчики — его брат Егор, их сводная сестра Марина, друг Грек — каждый из которых обладает собственной, отличной точкой зрения на события. В текст вторгаются фрагменты рукописей и интервью. История стремительно превращается из семейной саги в антиутопию с элементами киберпанка.Экспериментируя с формой и структурой, создавая роман в романе, в финале автор сводит все линии воедино, и мозаичное полотно становится цельной картиной.Убей дракона — и проблемы исчезнут. Это логика сказки, и она никогда мне не нравилась. На самом деле, если убить дракона, люди вряд ли сильно обрадуются, наоборот: они еще очень долго будут носить цветы на его драконью могилу и, сидя в рваных трениках на кухне, будут повторять: «Вот при драконе порядок был, а сейчас что? Безобразие!» Убить дракона действительно нужно. Но не в реальности, а в голове у каждого жителя страны.Новое переиздание дополнено предисловием автора….люди, идущие строем, всегда идут не туда. Чаще всего строем не «идут», а уходят — от здравого смысла. Национальная идея — миф, обман, и очень удобный; ты просто вливаешься в толпу и чувствуешь себя частью чего-то большего. И в самом деле: зачем мозги, если есть национальность? Главный соблазн объединяющей идеи в том, что она не требует ничего, кроме покорности, но многое дает взамен — чувство неодиночества и безусловной правоты.

Это не лечится: повесть

Tue, 04 Jun 2024 15:28:10 +0000

Семнадцатилетняя Аня живет в Кирове в совершенно своем, особенном мире. Она знает наизусть словарь Ожегова и наполняет свои дни множеством странных ритуалов. Слова для нее такие же живые, как и люди, а за близких в буквальном смысле болит душа. Девочка не сразу узнает, что у нее обсессивно-компульсивное расстройство, а потом учится жить с этим пониманием. Это история взросления и морального становления, как если бы герой «Похороните меня за плинтусом» был девочкой семнадцати лет. История дружбы и чувства ответственности за себя саму и тех, кто рядом.За три августовских дня Аня выучила тридцать шесть странных слов, прочитала две книги, четыре раза вымыла полы дома, сосчитала все ступеньки в подъезде (их оказалось семьдесят), пересчитала окна дома напротив (шестьдесят жилых, двадцать четыре подъездных), выяснила, сколько букв в первом правиле бойцовского клуба (двадцать семь), не разрешила себе съесть шоколадный батончик шестьдесят семь раз, на шестьдесят восьмой раз разрешила, но потом так истошно переживала за родителей, что возненавидела и себя, и батончик. На четвертый день этих пыток Аня приняла волевое решение устроиться на работу.В сентябре листва держалась крепко и глазела с верхотуры на прохожих своей очумелой желтизной. Странно было видеть город одетым в эту пеструю распашонку. Обычно Киров тонул во всех производных серого: серые памятники, серые здания, серый асфальт. Правда, купол цирка был уставшего бордового цвета, и еще школьные колонны красили каждый год то в розовый, то в голубой, но это не меняло общего настроения. Цвет сойдет через неделю, а горожане так и останутся жить в ч/б.

АлП.Иванов Летоисчисление от Иоанна

Sun, 02 Jun 2024 18:42:09 +0000

Это не историческое повествование, хотя почти все его герои — реальные исторические личности, а в основу положена эсхатологическая концепция опричнины, разработанная доктором исторических наук Андреем Львовичем Юргановым. Это роман- мистерия. В нём над Кремлём появляются всадники Апокалипсиса, а царица превращается в библейскую саранчу, в нём Исус хоронит русских ратников, поруб ленных под Полоцком, а Грозный пирует с чернокнижниками, колдунами и мертвецами. Роман — не хроника зверств «кромешников», а притча о проклятии русской власти.В шуме и гаме вот-вот прозвучат золотые слова великой правды. Они именно так и должны быть изречены — в суете, чтобы те, кому не надо, не разобрали их, не отличили, не услышали.Иван Грозный ждёт Конца Света. В гордыне самовластия он воображает себя спасителем своего народа, Христом второго пришествия. И учреждает опричнину — орден защиты веры. Если народ поверит в царя как в Бога, царь станет чудотворцем. Мановением руки он повергнет всех врагов в прах и покроет землю тучными нивами. Нужно только заставить народ поверить в царя. Заставить силой — террором опричнины. Но соловецкий игумен Филипп, человек простой и ясный, не может служить царю как Богу. И вот тогда очи вперяются в очи и против замаха топора поднимается крест.Но не правда была нужна. Нужен был пример служения правде словом. Нужно было само слово — как граница между светом и тьмой.Оформление серии — арт-проект, в котором все романы Алексея Иванова оформлены художниками, работающих в очень непохожих манерах — настолько разных, насколько разные сами романы. Обложку для романа «Летоисчисдление от Иоанна» сделал Юрий Гулитов.

АлП.Точка росы:Повести и рассказы

Sat, 01 Jun 2024 23:28:09 +0000

В сборнике рассказов и повестей Александра Иличевского «Точка росы» соседствуют тексты разных лет и разных мест — из любимого автором Иерусалима читатель переносится в нервную Москву девяностых, из холодного современного Берлина — в жаркий Крым, из Венеции — в Сан-Франциско и от сказочного Каспия — к Мёртвому морю. Но даже в самом небольшом рассказе, на пространстве двух-трёх страниц, Иличевский остаётся верен себе — художнику, философу, учёному, писателю, для которого чувства важны не меньше, чем мысли, а стиль не отменяет сюжетной увлекательности. Малая проза Александра Иличевского на самом деле проза большая.«Помимо странной близости, в звёздах есть дикость пустоты. Когда-то это мне казалось несправедливым. Нынче же одиночество во Вселенной видится вариантом взрослости, отчаянием ответственности».«Казалось мне… что тайна заключается в возможности если не взглянуть в себя сквозь ландшафт, то хотя бы опознать свою надмирность. Не потому ли, думал, или мне тогда снилось, взгляд охотно отыскивает в теле отшлифованного камня разводы, поразительно схожие с пейзажем, что камень, эхом вторящий свету ландшафта, тектоническая линза, сфокусировавшая миллионы лет, даруя взгляду открытие своей ему соприродности, позволяет заглянуть и в прошлое, и в будущее: откуда вышли и чем станем».«…в запредельном для разума удовольствии от наблюдения ландшафта если что-то и понятно, так только то, что в действе этом кроется природа искусства, чей признак — бескорыстность, чья задача — взращивание строя души».

Иванов Алексей Викторович

Sat, 01 Jun 2024 15:43:09 +0000

Люди живут на земле, жизнь размещается в пространстве. Земля, территория, пространство не могут не оказывать влияние на судьбу и мышление общества. «Единолики» только современные мегаполисы, но вне урбанистической глобализации мир очень разный.При каждом рывке вперёд толчковая нога России упиралась в Урал. Россия всегда помнила о нём, но никогда его не знала. Книга Алексея Иванова — системное описание Урала как социокультурного феномена. Не портрет, а идентификация региона. Объяснение его «внутреннего устройства».«Урал — место встречи Европы и Азии. Граница. Но Урал не столько разделяет, сколько соединяет. Такова судьба Урала: быть местом встречи и порождать что-то новое. Урал — это плавильная печь, производящая новые образы и смыслы».Русские вживаются в Урал уже полтысячелетия, но и Урал пять веков переделывает пришельцев под себя. Освоение Урала было промышленным, а старая промышленность требовала особой организации жизни: производство, социальные отношения и даже культура должны были соответствовать уникальным местным условиям.«В начале XIX века заводы превращались в классицистические дворцы, а промышленные города — в индустриальные утопии».И на Урале сформировался удивительный мир, не похожий на русский, со сложным комплексом местных представлений о природе и человеке. В бытовой повседневности сложно разобраться, чем Урал отличается от России — оставаясь тем не менее Россией. Дело в том, что уральский мир — не альтернатива русскому миру, а его версия. И счастье уральца — жить по тем правилам, которые органичны, и так, как выпало по судьбе. Быть нужным и востребованным именно здесь. Двигаться вверх, не отрываясь от земли.В горах это возможно. Даже в невысоких.«Инженеры Урала сохраняли ясность ума, трезвость рассудка и силу духа. Осталась высокая уральская традиция, когда начальник завода или горного округа — не просто администратор, а ещё и учёный».Эта прекрасно иллюстрированная книга не просто портрет, а идентификация региона. Объяснение его «внутреннего устройства». Как когда-то постмодернистское прочтение европейской мифологии Толкином породило новый жанр — фэнтези, так и прочтение Урала Алексеем Ивановым порождает не учебник краеведения и не путеводитель, а новый жанр, который критики уже назвали «иденти».

Поляринов Алексей

Sat, 01 Jun 2024 11:21:09 +0000

Сборник эссе прозаика, переводчика и критика Алексея Поляринова словно душевный разговор с хорошим другом о кино и литературе. Автор делится самым сокровенным — идеями ненаписанных книг: рассказывает о романе о приключениях матери Сервантеса, о фанфике по «Волшебнику страны Оз» и даже проводит воображаемую экскурсию по подмосковному моргу, попутно читая лекцию о мертвецах в русской литературе.Во второй части книги читателей ждет история «заклятой дружбы» Джонатана Франзена и Дэвида Фостера Уоллеса, эссе об одном из самых страшных американских исторических романов — «Кровавом меридиане» Кормака Маккарти, размышления о появлении глобального романа и другие тексты о кино и литературе, написанные с невероятной любовью к предмету и отменным чувством юмора.«У каждого писателя в уме есть особое место, где он хранит идеи для романов. Среди них есть такие, о которых он точно знает только одно: он никогда их не напишет. И дело тут вовсе не в том, что роман требует времени, — хотя и в этом тоже. Страх испортить хорошую идею — самый сильный из всех писательских страхов».«Эссе «Бледный Сервантес», «История осады страны OZ», «Ночная смена», «Пейзаж с падением Грегора Замзы», «Текст и образ» — это памятники моим ненаписанным книгам. Все остальные эссе тоже связаны с ними, и не только тем, что придуманы ночью, с двух до четырех, но и подходом: о чем бы я ни писал, на выходе всегда получаются размышления о борьбе автора с замыслом и о том, что между идеей романа и ее воплощением разница такая же, как между созвездием Пса и живой собакой о четырех лапах. Собака тоже классная, проблема в том, что она не созвездие».